Самюэль Беккет
Самюэль Бе́ккет (Samuel Beckett, 1906-1989) — выдающийся ирландский писатель. Один из основоположников (наряду с Эженом Ионеско) театра абсурда. Лауреат Нобелевской премии 1969 г.. Писал на английском и французском языках. Произведения Беккета отличаются минимализмом, использованием новаторских приёмов, философской тематикой.
http://s47.radikal.ru/i115/1001/e6/031a9a08632f.jpg

Вот как писал о Беккете Александр Генис
http://www.novayagazeta.ru/data/2009/052/25.html

Свернутый текст

Беккет — писатель отчаяния. Он не идет довольным собой эпохам. Зато его почти неразличимый голос слышен, когда мы начинаем сомневаться в том, что «человек создан для счастья». Исторические катаклизмы помогают критикам толковать непонятные беккетовские шедевры, которые сам автор никогда не объяснял. Так, действие в пьесе «Эндшпиль» разворачивается в напоминающей блиндаж комнате, из окна которой ничего не видно. Пейзаж постапокалиптического мира, пережившего, а точнее говоря — не пережившего атомную войну. Пьесу «В ожидании Годо» критики считали военной драмой, аллегорически описывающей опыт французского Сопротивления, в котором Беккет принимал участие. Война, говорят ветераны, это прежде всего одуряющее ожидание конца. Но причины для Беккета всегда важнее поводов. Поэтому зерно этой драмы нужно искать у его любимого философа — Паскаля.
В их жизни было что-то общее. Жадные до знаний, они оба разочаровались в том, что можно познать, а тем более — вычитать. Но человек, оставшись без интеллектуальной завесы, превращается в мизантропа. Паскаль писал: «Отнимите у человека все забавы и развлечения, не дающие возможности задумываться, и он сразу помрачнеет и почувствует себя несчастным». Просто потому, что ему не останется ничего другого, как размышлять — «о хрупкости, смертности и такой ничтожности человека, что стоит подумать об этом — и уже ничто не может нас утешить».
Беккет вторил этому рассуждению, описывая своего малолетнего героя в романе «Мэлон умирает»: «Больше девочек его мысли занимал он сам, его жизнь — настоящая и будущая. Этого более чем достаточно, чтобы у самого толкового и чувствительного мальчика отвисла челюсть».
Пряча от себя разрушительные мысли, говорил Паскаль, мы должны постоянно отвлекаться и развлекаться.
«Например — в театре», — добавил Беккет и открыл новую драму. В ней он показывал примерно то, о чем рассказывал Паскаль: людей, коротающих отпущенную им часть вечности.
Беда в том, что, глядя на них, мы думаем исключительно о том, о чем герои пьесы пытаются забыть. В своем театре Беккет поменял местами передний план с задним. Все, что происходит перед зрителями, все, о чем говорят персонажи, не имеет значения. Важна лишь заданная ситуация, в которой они оказались. Но как раз она-то ничем не отличается от нашей. В сущности, мы смотрим на себя, оправдывая эту тавтологию театральным вычитанием. Ведь в отличие от жизни в театре Беккета нет ничего такого, что бы отвлекало нас от себя. Смотреть на этот кошмар можно недолго. Неудивительно, что пьесы Беккета с годами становились все короче.
Герои Беккета всегда ходят парами — Владимир и Эстрагон в «Годо», Хамм и Клов в «Эндшпиле», Винни и Вилли — в «Счастливых днях». Все они, как коробок и спичка, необходимы друг другу, хотя между собой их связывает лишь трение. Взаимное раздражение — единственное, что позволяет им убедиться в собственном существовании.
От своих актеров Беккет требовал неукоснительного следования ремаркам, занимающим чуть ли не половину текста. Верный жест был для автора важнее слова. И понятно почему. Говорить люди могут что угодно, но свободу их движения сковывает не нами придуманный закон — скажем, всемирного тяготения. Подчиняясь его бесспорной силе, мы демонстрируем границы своего произвола. Смерть ограничивает свободу воли, тяжесть — свободу передвижения.
К тому же у Беккета болели ноги. Пожалуй, единственный образ счастья во всем его каноне — человек на велосипеде, кентавр, удачно объединивший живой дух с механическим телом. Молой, один из многочисленных хромающих персонажей Беккета, говорит: «Хотя я и был калекой, на велосипеде я ездил вполне сносно». Эта простая машина помогала ему держаться прямо. Но обычно герой Беккета — человек, который нетвердо стоит на ногах.
Вот и в этой постановке все спотыкаются, падают, валяются, не могут подняться и все-таки встают. Земля тянет нас вниз, небо вверх. Человек, растянутый между ними, словно на дыбе, не может встать с карачек. Заурядная судьба всех и каждого, включая, конечно, автора. Каждую драматическую пару Беккет списывал с жены и себя. Друзья знали, что в «Годо» попали без изменения диалоги, которые им приходилось слышать во время семейных перебранок за столом у Беккетов. Синтез универсального с конкретным делает театр Беккета безразмерным. Мы все в него помещаемся, и с этим ничего не поделаешь.
Сократ говорил, что неосмысленная жизнь не стоит того, чтобы ее тянуть. У героев Беккета нет другого выхода.
— Я так не могу, — говорит Эстрагон.
— Это ты так думаешь, — отвечает ему Владимир.
И он, конечно, прав, потому что, попав на сцену, они не могут с нее уйти, пока не упадет занавес. Драматург, который заменяет своим персонажам Бога, бросил их под огнями рампы, не объяснив, ни почему они туда попали, ни что там должны делать. Запертые в трех стенах, они не могут ни покинуть пьесу, ни понять ее смысла. Ледяное новаторство Беккета в том, что он с беспрецедентной последовательностью реализовал вечную метафору: «Мир — это театр». Оставив своих героев сражаться с бессодержательной пустотой жизни, он предоставил нам наблюдать, как они будут выкручиваться.
Драма Беккета — трагедия агностиков. Они не знают, придет ли Годо. Но они его ждут, потому что в их — не отличающегося, впрочем, от нашего — положении им не остается ничего другого.
— В конце концов, — сказал после спектакля Натан Лэйн, самый разговорчивый из четверки актеров, — что значит Годо? Программа экзистенциальных стимулов, дающих надежду выйти из кризиса.
И добавил, как это водится у нью-йоркских либералов:
— Только не думайте, что я критикую Обаму.
Александр Генис
Нью-Йорк
20.05.2009

Всемирно известным произведением Беккета стала пьесса «В ожидании Годо».
Пьеса написана по-французски между октябрем 1948 и январем 1949 года. Впервые поставлена в театре "Вавилон" в Париже 3 января 1953 года
© О. Тарханова, перевод, 1998
© Издание в сети, "АКМ", 1999

http://beerlady.narod.ru/literatura/bekket_godo.html
Действие происходит в пространстве лишенной декораций сцены, пустота которой подчеркнута одиноким деревом. В пьесе всего пять действующих лиц:
Эстрагон.
Владимир.
Поццо.
Лаки.
Мальчик.
Первые четверо изображены на картинке.
http://i078.radikal.ru/1001/f4/e508bdb3a8a4.jpg
На переднем плане Эстрагон в одном ботинке и его вечный визави Владимир. На заднем слепой хозяин Поццо,  и его поводырь и раб Лаки (тело и разум). Роль мальчика эфемерна. Нет смысла в пересказе текста состоящего из одних метафор. Лучше привести несколько фрагментов авторского (в переводе) текста.
Вот примечательный диалог из 1 действия
Владимир. Ах да, вспомнил, о тех разбойниках. Ты знаешь эту историю?
Эстрагон. Нет.

Свернутый текст

Владимир. Хочешь, расскажу?
Эстрагон. Нет.
Владимир. Так быстрее время пройдет. (Пауза.) Это история про двух злодеев, которых распяли вместе со Спасителем. Говорят...
Эстрагон. С кем?
Владимир. Со Спасителем. Два злодея. Говорят, что один был спасен, а другой... (ищет подходящее слово) был обречен на вечные муки.
Эстрагон. Спасение от чего?
Владимир. От ада.
Эстрагон. Я ухожу. (Не двигается.)
Владимир. Только вот... (Пауза.) Не могу понять, почему... Надеюсь, мой рассказ тебя не очень утомляет?
Эстрагон. Я не слушаю.
Владимир. Не могу понять, почему из четырех евангелистов об этом сообщает только один. Ведь они все четверо были там, ну, или неподалеку. И только один упоминает о спасенном разбойнике. (Пауза.) Слушай, Гого, ты мог бы хоть для приличия поддерживать разговор.
Эстрагон. Я слушаю.
Владимир. Один из четырех. У двоих других об этом вообще нет ни слова, а третий говорит, что его злословили оба разбойника.
Эстрагон. Кого?
Владимир. Что кого?
Эстрагон. Я ничего не понял... (Пауза.) Кого злословили?
Владимир. Спасителя.
Эстрагон. Почему?
Владимир. Потому что он не хотел их спасти.
Эстрагон. От ада?
Владимир. Да, нет же! От смерти.
Эстрагон. И что?
Владимир. Тогда выходит, что на вечные муки были обречены оба.
Эстрагон, Почему бы и нет?
Владимир. Но ведь другой говорит, что один был спасен.
Эстрагон. И что из того? Просто не сумели договориться, вот и все.
Владимир. Они там были вчетвером. А о спасенном разбойнике упоминает только один. Почему же верят ему, а не остальным?

Эстрагон. Кто верит?
Владимир. Да все. Только этой версии и верят.
Эстрагон. Все люди - кретины.

В чем ИМХО суть этого диалога?

1. Главные действующие лица никуда не движутся. Эстрагон. Я ухожу. (Не двигается.). Они монотонно пребывают в пустоте сцены.
2. Они не слышат друг друга. Эстрагону (он же Гого) безразлично что говорит Владимир. Он заранее знает ответ на все вопросы о вере:  "Все люди - кретины." (Кроме себя самого?)

Эта ситуация подчеркнута в реплике  Владимира из 2 действия:
Владимир. Вот мы взвешиваем все за и против, не решаясь палец о палец ударить, как и подобает достойным представителям рода человеческого. Тигр не задумываясь бросается на помощь своим собратьям. Или бегством спасается в лесной чаще. Но не в этом дело. Зачем мы здесь - вот в чем вопрос. К счастью, ответ нам известен. Да. да, в этой чудовищной неразберихе ясно только одно: мы здесь затем, чтобы ждать, когда придет Годо…
Конечно, в нашем положении время кажется вечностью, и, чтобы скоротать его, мы идем на любые хитрости, как бы это сказать, холодно-рассудочные на первый взгляд, но для нас вполне привычные. Само собой разумеется, ты можешь сказать мне, что это не дает нашему рассудку помутиться окончательно. Но разве он не блуждает уже в кромешном мраке бездонной бездны - вот что я хотел бы знать. Ты следишь за ходом Моих рассуждений?

Нет, Гого не следит. Его рассуждения не интересуют. И возникает впечатление, что Годо (ударение по замыслу Беккета должно быть на первом слоге) ждет только один Владимир. Но разница между Гого (Эстрагоном) и Годо только в одной согласной букве. Г-Д. Так может они уже встретились или никогда не расставались. Но не могут ни узнать, ни услышать, ни понять друг-друга. Вечная внутренняя коллизия между разумом и чувством, скепсисом и надеждой?
И наконец реплика "тела", заговорившего вне "разума". Что может сказать абсолютное материальное бытие - только то, что для него ничего не сушествует, кроме смерти разумеется:
Поццо. Я не помню, чтобы с кем-то встречался вчера. Впрочем, завтра я забуду, что с кем-то встречался сегодня, Поэтому не рассчитывайте, что я смогу быть вам тут полезен. Так что прекратим этот разговор…
Сколько можно отравлять мне жизнь вашими расспросами о времени?! Это, наконец, бессмысленно. С каких пор! Когда! В один прекрасный день - вас это устроит? - в один прекрасный день, такой же, как и все остальные, он онемел; в один прекрасный день я ослеп; в один прекрасный день мы все оглохнем, в один прекрасный день мы все появились на свет, в один прекрасный день мы все умрем, в урочный день, в урочный миг - этого вам достаточно?

ИМХО возможно еще одно прочтение пьесы:
Все четые действующих лица представляют отдельные составляющие единой человеческой личности. Они находятся в неизбежном конфликте: тело и разум, скепсис и надежда. Для прекращения этого конфликта необходим отсутствующий элемент - ВЕРА. Но для ее обретения необходимо смирить тело, очистить разум, использовать весь запас скептицизма, дабы освободится от бесконечного повторения начитанных истин и ограниченности житейского опыта и со всей возможной надеждой просить о встрече (даровании ВЕРЫ). Только в таком согласованном стремлении воможен переход на новый уровень.

Отредактировано Vladimir Verov (09-01-2010 17:55:45)